* * *
Обострение счастья, когда затяжная болезнь
притяженья к тебе перешла в несмертельную фазу.
Неужели в ушко утоления жажды пролезть
мне в пустыне любви за всю жизнь не удастся ни разу?
Караваны идут терпеливо с дарами разлук
в раскалённых песках бытия, пересыпанных в Вечность,
пока где-то вдали не уловит обманчивый слух
шелестенье ручья, и душа – неумелый разведчик –
устремившись к воде напрямик потайною тропой,
не направит к беде и к звезде в пересохшем колодце.
Обостренье тоски после встречи случайной с тобой.
Обозренье судьбы – трепетанье несжатых колосьев.
* * *
То с гибелью сроднясь, то с воскрешеньем
в неутомимой перекличке лет
мы расставались не своим решеньем,
а волею медлительных планет.
Пересекая снежные пространства
несовпадений, грелись у огня,
хранимого долготерпеньем срасти,
лечившей и калечившей меня.
Так жизнь прошла в движенье хладно-жарком.
В остывшем пепле силы больше нет,
и я живу одним желаньем жадным –
смотреть на карту странствий и планет
* * *
Я видела тебя опять во сне –
со мной в нерасторжимой, нежной сцепке –
и снова удивлялась новизне
любви, не поддающейся уценке –
любви, которой изначально жизнь
подставила подножку, изувечив,
втолковывая: сколько ни кружись
в иллюзиях – они недолговечны.
Но почему такие снятся сны,
которые реальности не снились –
где рамки повседневности тесны,
и мы сбегаем, не сверяясь с ними,
из парка будней в дикий райский сад
осенних недозволенных касаний,
где яблоки запретные висят
и стоят самых страшных наказаний.
Во сне хотя бы приникать к тебе –
где жизнь в преувеличенности яркой,
и там назло тюремщице-судьбе
бросать неосторожно сердца якорь.
* * *
Скученность скуки. Соскучилась – скуден
мир без тебя. Соскочить бы как встарь
с ржавой подножки размеренных буден,
выпасть из времени, вместе восстать
из невесомого пепла забвенья,
кровью горячей наполнить слова,
соединить наши губы, как звенья
судеб распавшихся – зацеловать
шрамы разлуки, истаять в истоме
лета, пустившего по ветру нас –
выйти из времени, выйти из дома,
из домогательства смерти – на час.
* * *
Захватчицы-страсти затихла погоня.
Безмолвны поля в разнотравье покоя.
Сморило смиренье меня – я покорна
разлуке, сады обольщений под корень
срубившей незрячей рукой дровосека.
На трон королевское лето восселось.
Весёлость стрекоз над озёрною гладью.
Судьбы невесомость, с которой не сладить.
Не вспыхну опять, озорно озираясь,
следя, как восход небосклон озаряет.
По просекам ветер хмельной пронесётся.
В старинном поместье прощальное солнце –
нет краше картины и счастья вернее.
Вермеера вечер – раскрывшийся веер
с изящным узором забот повседневных,
где выписан каждый фрагмент поседевший.
Как тихо, светло, одиноко, пустынно.
Любовь – этот ястреб ночной – отпустила.
Лети к желторотым птенцам – возноси их.
Моих наваждений парча износилась.
Стихами снимаю любовную порчу –
Вселенной незримо меняется почерк.
В лесах электронных бесстрастного века
неслышно гуляет топор дровосека.
* * *
Я – обнищавшая дворянка
в поместье бытия.
Теперь – пастушка и доярка
рутинного житья.
Всё, что звало, сияло ярко –
погасло, отцвело.
По духу я ещё дворянка,
но будней ремесло
меня согнуло, обтесало,
смирило вольный нрав.
Я подмастерье описаний
минутного – без прав
сгущать величие событий.
Но ты перо лови
старинное – не дай забыть мне
размах пиров любви.
И жизнь, и смерть всегда двояки
в усердье заманить.
Я – обнищавшая дворянка,
но кровь не изменить.
И, может быть, крыла расправлю
и ставни растворю –
перед последнею расправой
в свободе растворюсь.
* * *
Клонясь к тебе, клянясь не обесценить
ни капли звёздной из ковша разлук,
я знала, что спектакль идёт на сцене
без режиссёра, и ловил мой слух
фальшивый звук – как медную монету
средь золотых: стрела не в глаз, а в бровь.
Я знала, что на сцене места нету,
где жизнь могла бы разыграться вновь
и приступить талантливо пристрастно
к пристройству наших душ в один поток
бессмертия – чтобы, взбрыкнув, придраться
Вселенной было не к чему потом.
В невнятной переменчивости чуда
запутавшись, как в солнечных сетях,
по театрам недостроенным кочуя
в кольчуге поэтических цитат,
я знала, что и ты не исключенье
из всех не-правил – пустоты излом.
Не ключ к судьбе – а только приключенье,
иллюзий клич, мозаика из слов.
Но ты моё прозренье подаяньем
грошей любви разменной отдалил.
Кляня, клянясь, клонясь в стремленье давнем
к несбыточному – жажду утолил.
* * *
В однолинейном времени повстанец,
я, исчезая, так тебе скажу:
ты яви постоялец – постоявец,
а я в обход реальности скольжу
путями потайными: слишком тесно
мне с давних пор – бесстрастно не суди! –
в гостинице ветшающего тела
на пригородной станции судьбы.
Из разного мы вылеплены теста –
и это не тебе, а мне упрёк.
Просторами лирического текста
мир исходила вдоль и попрёк.
Не вышиваю крестиками буден.
Мой крест то засыхает, то цветёт.
Прости меня – бесплотны и беспутны
все те, кого душа в обход ведёт
времён, имён, неистовств и забвений.
Мне не обжиться в суете земной.
Мы – навсегда разорванные звенья
любви случайной. Не иди за мной.
* * *
Слиянье-противостоянье.
Ночей сиянье. Головы
склонённой царственность. Молвы
раскаты. Роковая тайна.
Моё паденье – подаянье
твоё: подёнщина любви.
Дождей и ссор витые плети.
Разлука – обещаний мот.
Несостоявшихся щедрот
совместности затихший лепет.
И настоявшихся столетий
в старинном доме терпкий мёд.
Он собран пчелами мгновений.
Пыльца – не пыль – с окон и стен
полна знамений, снов, вестей
плохих-хороших-вдохновенных.
И к бытию прикосновенье
мучительно – как в первый день
* * *
Любовь – незримый третий наш,
прекрасный бытия излишек –
ты нас не видел и не слышал,
входил в затейливый вираж,
легко судьбы меняя курс –
брал власть над нами безраздельно.
И жизнь была остра смертельно –
сладка и солона на вкус.
Ты сталкивал нас невзначай
на площадях и в подворотнях,
затормозить на поворотах
нам не давал, не замечал
разумности житейских догм.
Ты воин был и победитель,
мог в невозможном убедить нас –
ты помогал нам строить дом
из паутины на песке –
и лучше не было жилища.
Наш безрассудный, наш излишний –
тонул, висел на волоске,
срывался в пропасть и опять
нам демонстрировал живучесть.
Была прекрасна наша участь,
когда давал ты нам пропасть
в своих пучинах колдовских,
в своих высотах беспредельных.
С тобой и жизнь была при деле,
и смерть...Но вот твой пламень стих –
и все лекала бытия
к своим пропорциям вернулись,
и мы с тобою разминулись,
в трёхмерном мире затаясь.
* * *
Все возрасты, покорные любви,
живут во мне в беззвучном диалоге.
И чутко спит в заснеженной берлоге
предчувствие ещё одной дороги,
где совпадут сирень и соловьи,
мечта и явь, и тело и душа,
вода и жажда, вымысел и правда –
и те слова, что приходилось прятать
в шкатулке детства, прилетят обратно,
как бабочки в лазури трепеща.
Дождь четверговый зарядит сильней –
чудес грибницы в тайниках проснутся.
С землей продолжит небо пересуды,
И солнечную нить Господь просунет
в игольное ушко прощальных дней.
