ИЗРАИЛЬ
Здесь солнце лежит на кронах
раскосых пальм.
Лучи в гобелены склонов
вшивают паль.
Здесь плавятся стены – жарко
и день, и ночь.
Нисходит с небес подарком
январский дождь.
Здесь может вспороть рутину
по швам война,
и плотно закрыв гардины,
в провал окна
боишься смотреть. Под кожу
вползает вой
сирены. Ты шепчешь: «Боже,
побудь со мной!»
Здесь вечные крики, трели
гудков – базар,
и выжжен клеймом на теле
густой загар.
Здесь сумерек нет, – спадает
лавиной тьма.
На тонких бетонных сваях
стоят дома.
Ветра оседают серым
сухим песком...
Но чувствуешь каждым нервом,
что здесь твой дом.
ИЗРАИЛЬ. 7 ОКТЯБРЯ 2023
В тот день с утра на нас свалилось небо.
Упало нам на головы, на плечи.
Зияла высь бессмысленно и слепо.
Полоску горизонта изувечив,
свисали миллиарды серо-блеклых
обломков, зацепившихся за ветки.
Беспомощно подрагивали стёкла,
когда с опаской их касался ветер.
Они на всех лежали тротуарах,
над ними разливалась вязко темень.
А где-то там в экстазе бились твари,
что наше небо сбросили на землю.
И было страшно так, что ныло сердце.
По черепкам безжизненным и колким
ступали мы, не чувствуя порезов,
и отражался в каждом из осколков
любой из нас. Эфир был стыл, безмолвен,
лишь под ногой скрипел стеклянный щебень.
Скорбели мы, но знали, что способны
вернуть на место сорванное небо.
Что соберём его, как будто пазл,
найдем кусочки все, до мелких самых,
составим, сложим, склеим. Пусть не сразу,
но водрузим обратно. Только шрамы –
дорожки стыков – лягут сетью тонкой,
как будто кто-то процарапал вилкой.
Отныне нам на звёзды и на солнце
глядеть сквозь эти частые прожилки.
ДОЖДЬ
В Израиле снова дождь.
Здания прижаты к асфальту
тяжелыми свинцовыми тучами.
Но ты пешком идёшь.
Фантик крутит сальто
на ветру. Ниспадают звучные
раскаты грома. Ни с кем
ты не встречаешься взглядом.
Смотришься в оконные омуты.
Мокнешь под ливнем. Зачем?
Ведь ты была бы рада
чаю и теплу комнаты.
Любуешься тем, как зима
пропитывает насквозь влагой
эти невзрачные улицы.
Задевая плечом дома,
бредёшь, под твоим шагом
вздрагивает небо в лужицах.
Пасмурность преломляет свет.
На пальмах, до волокон промокших,
листья – точно рваные.
Прошло тридцать лет,
но дожди январей всё же
кажутся тебе странными.
Как и белые плотные жалюзи,
ослепляющие окна; сваи,
поднимающие дома над тротуарами.
Капля по витрине скользит
и за серую раму стекает.
По листве кипариса старого
пробегает частая дрожь.
Ветер гибискус полощет.
Кот под скамейкой прячется.
Потому ты и любишь дождь, –
он затушёвывает между прошлым
и нынешним городом разницу.
ТЕЛЬ-АВИВ
Нырну привычно в Тель-Авив,
и он немедленно затянет
меня, как муху проглотив,
в свой омут. Звуки смеха, брани,
гудков машин нарушат ход
моих неспешных мыслей. Тучный
владелец лавки заорёт,
товар расхваливая. Скучно
тут не бывает! На ходу,
со лба стирая капли пота,
я незамеченной пойду
среди толпы, до поворота,
и там сверну. Кафе, ларьки,
знакомых улиц коридоры.
Блеснёт изгиб Яркон – реки,
что протекает через город.
Раскинут пальмы веера,
и попугаев ярких стайка
промчится с криками. Жара
проступит пятнами сквозь майку.
И вдруг... по памяти скользнёт
совсем другой ландшафт: прохлада,
одесский говор, море, порт,
каскад ступенек, колоннада...
Остановлюсь, глаза закрыв,
потом, смахнув мираж, спокойно
вернусь в реальность: Тель-Авив –
восточный, дерзкий, шумный, знойный –
мой дом, уже так много лет.
А что Одесса? – Просто горстка
нечастых снов, размытый след
в песке на пляже черноморском...
ГОЛАНСКИЕ ВЫСОТЫ
Север Израиля
Здесь только ветер, только ветер –
из тела душу выдувает.
Летают фантики и ветки.
Земля, бесцветная, скупая,
холмы вздымает, точно волны.
Терновник – благость местной флоры,
впиваясь в грунт, ползёт по склонам.
Здесь только горы, только горы.
А где-то время бьёт копытом
о тротуары людных улиц,
и дни несутся, деловито
уткнувшись в гаджеты, сутулясь;
меж стен бетонных на верёвках
мечты бельём линялым сохнут;
со звоном бьются на осколки
слова, улыбки, небо, окна;
вражда, что вызрела однажды,
свои разбрасывает споры…
А здесь – всё кажется неважным,
здесь только ветер, только горы.
ОБСТРЕЛ
Струится июнь по цветочным венам,
но летнее утро в разладе с нами:
над крышами снова висят сирены
огромными ртутными пузырями.
До взрыва примерно одна минута.
Легчайший недвижный туман над пашней
приходит мне в голову почему-то, –
там, где-то, спокойно, свежо, не страшно…
Дело́никс* развесил цветы полого
и це́дит купаж из тепла и света.
Да только сквозь толщу чугунных о́кон
не видно узора цветущих веток,
но слышно, как небо орёт, зверея,
эфир прорезает ракетный вихрь,
потом, как в покрытых золой Помпеях,
становится тихо, надрывно тихо…
Отбой… Перекрёстки дорог всё те же,
Дело́никс вздымается красной дюной.
И мы, выходя из глухих убежищ,
вливаемся снова в поток июня.
*Делоникс (Delonix) – род тропических деревьев, знаменитый своим ярким красным цветением.
СТРАХ
Я знаю о гладких сверкающих льдинах,
об их равномерном глубинном сиянье.
О том, как рассвет разливается синим
по белым полотнам. О том, как на гранях
заснеженных гор отражается небо,
и тихо вокруг, упоительно тихо!
Прохлада и тишь благодатная! Мне бы
того и другого – невинная прихоть.
Но здесь тяготеет реальность иная:
на лбу проступают горошины пота
от жара и страха, с небес ниспадает
на крыши промозглый раскатистый грохот –
cирены... и вторит устало им город
дрожанием о́кон и лаем собачьим.
А я... к ледяным белоснежным просторам
отчаянно лбом прижимаюсь горячим.
ПАРАЛЛЕЛЬ
Когда-нибудь исчезнет вкус войны
у той земли и этой.
Прольётся дождь из облаков льняных
на ломкий край рассвета,
и он забрезжит над разбегом трасс,
аллей, дорожек взлётных,
в обеих странах: там, где родилась
и где живу сегодня.
Сотрётся с украинских о́кон гарь,
тревога испарится
до капли из эфира. Через паль
проклюнется душица,
от берега карабкаясь на кряж.
Вздохнёт свободно Днепр.
Вдали плеснёт волной одесский пляж,
на визг и крики щедр,
и застучат проворно каблуки
о киевский Крещатик.
А здесь – у ободка Ярден-реки,
на зреющем гранате,
поднимут попугаи жуткий шум.
Заварят кофе крепкий
в старинном Яффо. Словно абажур
раскинет пальма ветки
над тёплой тель-авивской мостовой.
И будет так спокойно!
И там, и тут из ленты новостной
уйдут бесследно войны.
Года и дни начнут иной отсчёт,
и погрузившись в небыль,
раскат сирены больше не качнёт
ни то, ни это небо.
