Это поэзия о жизни и смерти, надежде и отчаянии, а также – о поиске Бога посреди катастрофы.
Известный российский писатель и литературный критик Дмитрий Быков так отозвался об этом издании: Это вторая книга стихов одесской поэтессы, которая с первого дня российской агрессии ни на день не покидала своего города. Инна Квасивка принадлежит к числу авторов, одинаково органично и свободно пишущих и думающих на двух языках. По масштабу дарования, по отваге постановки последних вопросов, по богатству инструментария и разнообразию поэтических средств — эта книга сразу выводит автора в первые ряды молодой европейской поэзии.
«Дневник Иова» — это чёрно-белая хроника длящейся пятый год войны, боль, ужас, страх и сопротивление человека, находящегося внутри этой войны, а не вне её. Человека верующего, а потому ищущего опоры в Боге: а в ком ещё, если мир перестал быть надёжным?
(Ирина Евса)
Предлагаем Вашему вниманию подборку стихотворений из этой книги.
***
Нет, Господи, я не Иов. Не Иов.
Не отбирай животных, детей и кров.
Не посылай болезни, чтобы гния
век доживать... Пусть кто-то другой —
не я.
Разве я — Ной, мой Отче? Увы, не Ной.
Слёз — выше крыши. Кто поплывёт со мной
в лодке (ведь не сумею один вовек
выстроить этот спасительный Твой ковчег)?
Будь я, как Лот, мой Боже, будь я, как Лот, —
жил бы не под огнём я. Наоборот:
даже не помышляя взглянуть назад,
мчался через грохочущий дымный ад.
Я — не Давид, Всевышний. Коль Ты врагу
дашь подойти, убить его не смогу:
нет ни камней карающих, ни пращи.
Нет и следов Твоих уже, не взыщи.
***
Уходите с дитятком насовсем,
покидайте обстрелянный Вифлеем,
здесь огонь живуч, но мертва вода,
а у смерти – крылья и провода.
И себе, и жене повтори раз пять:
"Мы спасаем сына, чтобы распять,
чтобы каждый убийца увидеть мог,
как родится и воскресает Бог".
А начнёт в дороге греметь рассвет –
это смерть, расправив хвосты ракет,
будет есть младенцев живьём, пока
не напьётся крови и молока.
Так не медли. Милостив Бог и благ:
Он машину даст и наполнит бак,
лишь бы только будущий Царь царей
за убийц Отца просил: "Пожалей!".
***
Не прощай, Иосиф, братьев своих, когда
у тебя попросят хлеб они. Да, Иосиф,
ты — земля. Но слово лживое — не вода
(это знает тот, кто ближнего в яму бросив,
как зерно дурное, только беду взрастил).
И поклонятся, взмолившись. — Не смей прощать их.
Им приют давать — тем более: для могил
места больше нет. За тьмою гробов дощатых,
не покрытых даже краской дешёвой, ты
ни цветка не видишь, ни колоска. Что братья?
Пусть никто не смеет в сердце твоё войти,
чтоб и ты не смел потом раскрывать объятья,
чтобы брат и двухголовый крылатый зверь
впредь одежды разноцветной не разорвали.
Мой Иосиф, заклинаю тебя: не верь
вещим снам, глазам голодным, словам печали.
На людских костях, кровавой людской вине
в долгий год смертельных засух взойдёт пшеница.
Расскажи, Иосиф, тёмной своей родне,
что за дивный свет тебе еженощно снится.
***
Иди, не оборачиваясь, сквозь ад.
Помни светлым дом и листвошумящим сад,
вспоминай, как нос окрашивала пыльца
каждый раз, когда вдыхала ты у крыльца
аромат нарциссов, голову наклонив,
как в медовых ветках пылок и говорлив
ветер, и липа в облаке юрких пчёл
во дворе роняла лист на широкий стол.
Иди и не загадывай наперёд,
что пройдёт война. Мимо тебя пройдёт.
Потому что уже она за твоей спиной
дом сожгла. И сад. И остался пепел, – и зной —
там, где твой отец липу сажал. Цветы
поливала мать, там, где прежняя ты,
молодую пчёлку смахивая с руки,
с головой ныряла в белые лепестки.
***
Неуцелевший во время ракетной ночи
станет сосудом фарфоровым поутру
в Царстве Небесном, где ёмкостей-одиночек
много. Поэтому — ночью я не умру.
Там, над землёю,
кувшинов и амфор глина,
тонкосеребряных чаш — триллионы.
Всё ж —
больше фарфора,
что свет пропускает, длинно
в небе светясь вместо ангелов...
Не спасёшь
от беспощадных ударов —
тогда счастливым
случаем не обойтись. На широком дне
чашки фарфоровой Ты нарисуешь сливы,
точно такие, что снятся и снятся мне, —
цвета пурпурного, словно эмаль рассветов,
круглые, твёрдые сливы (я в детстве их,
к бабушке приезжая, сбивала с веток
каждое лето). Задумаюсь ли на миг,
как хорошо мне,
фарфорово-хрупкой, в Божьей
тихой обители (всякий здесь цел и чист)?
Нет. Но почувствую
глянцевой твёрдой кожей
дрожь и едва уловимый смертельный свист.
***
По домам и храмам ходит хтонь,
отделяя мёртвых от живых.
Ты меня застывшего не тронь —
я ещё не умер. Я притих.
Небо вместо крыши. "Отче наш..."
ни сказать, ни вспомнить. Треск и хруст.
Твой огонь — не вечен. Ты предашь
верных быстрой смерти. Я же — пуст.
Не ищи меня повсюду, зло.
Дом в дыму. У дыма стены лишь.
Мне сегодня очень повезло:
я в капкане — дышащая мышь.
***
И смерть, которая живее всех живых,
и Бог, и ты —
над бездной рек багровых,
тьмою их —
мосты, мосты.
И падать в этот омут крови, и тонуть
так страшно мне,
и боязно, что сам ты —
бог и путь —
в огне, в огне.
И я тебя молю, как в самый
страшный зной
ты молишь смерть, —
удерживая почву подо мной,
не догореть.
***
Словно что-то внутри
говорит: "Не верь,
не весну эти птицы пророчат звонко,
твой последний хранитель –
входная дверь –
да и та скрипит
за спиною вон как!".
Жизнь в окне
каждой ветвью своей дрожит,
на деревьях вовсю
набухают почки,
и хотелось бы жить,
только век прожит
за тебя – чужим,
до финальной точки.
И хотелось бы думать,
что тайный свет
будет светом для всех,
кто скорбит снаружи,
но не веришь,
что в мире смертей и бед
ты, как прежде, жив
и кому-то нужен.
***
Деревянная покосившаяся ограда.
В сорняках пасутся белые петушки,
как хвосты, расправив листья под солнцем. Рядом —
расплылись цветные линии да кружки
на страницах влажных, грязных. Цветущий садик,
и лучи, и небо, пчёл полосатый рой
малолеткой жирно выведены в тетради,
что землёй пропахла глинистой и сырой.
На рисунке внучки — ирисы — исполины:
достают от нижних клеточек до небес.
А у ба стояли пивныки хоть на длинных
сильных ножках в вазе глиняной, но не без
акварельной невесомости на комоде
у окна веранды и, поглощая свет,
иногда казались девочке чем-то вроде
облаков, преображающихся в букет.
А теперь веранды нет и огрызок дома,
после взрывов недоеденного огнём,
даже в мае представляется монохромом:
ни одной цветной полосочки нет на нём.
***
из воспоминаний свей гнездо
чтобы помнить всё что было до
ничего не помнить после чтобы
и в твоём насиженном гнезде
так спокойно будет как нигде
