Home » Интервью » Удивительная жизнь артиста Шакурова

Удивительная жизнь артиста Шакурова

Сергей Шакуров Сергей Шакуров Артист Кино

Он проплывает километр за 24 минуты. Может сделать колесо и, возможно, шпагат. Легкий на подъем, веселый, подтянутый. Опять же — жена на 30 лет моложе. 1 января под бой курантов отметил 70 лет. Но не молодится и позволяет себе роскошь, для многих уже непозволительную, — оставаться самим собой без оглядки на толпу и время на дворе, говорить правду без страха показаться хуже, чем о нем подумают. Просто он Шакуров. Просто Сережа.

Когда какую-то планку установишь для себя, понятную разумом, то все как-то само собой успокаивается. Потому что много лет внутри меня идет борьба внутреннего темперамента, переходящего во внешний, с головой. А голова говорит: «Все, хватит, успокойся, можно уже не ломать копья, не носиться на помеле по странам и весям» (я имею в виду кино, театр, концерты). У нас это стало так с перебором, что начинаешь в этом хаосе к себе не очень хорошо относиться.
sergey-shakurov zhena2

Сережа, ты научился отказываться от выгодных и соблазнительных предложений?

— Я только и делаю, что отказываюсь — от сериалов, от халтуры в общем. Отказываюсь от интервью во всевозможных изданиях — они мне просто не нужны. Ты знаешь, о чем я говорю, тем более что несколько лет не выписываю газет и журналов. И не читаю. Более того, считаю, что это мешает людям. К примеру, художник Олег Целков — вот он всю жизнь пишет своих странных людей, которых, к сожалению, многие не понимают, а ему на это наплевать. Сидит у себя в Париже: две бутылки красного вина в день и — писанина.

Кстати, ты с ним поддерживаешь отношения? Или с его женой Антониной, которая до Целкова была женой твоего режиссера и друга Леонида Хейфица?

— Ну поскольку я часто бываю во Франции, а Ольгу, их дочь, еще носил на руках, то общаюсь, конечно. Когда бываю в Париже, обязательно звоню, мы встречаемся и куролесим немножечко. Или такие композиторы, как Артемьев или Володя Дашкевич, — уважаю: люди живут своим миром. К этому приходишь, к сожалению, поздновато, я, например, мог раньше остановиться, образумиться, лет 20 назад.

Что же помешало?

— Вот неуемность, всего хотелось. Теперь я к себе категоричен и строг: на сегодняшний день у меня две антрепризы и два спектакля на стационаре, который я уважаю и люблю. А больше мне и не надо. Но поскольку один спектакль — «Иванов» — состарился (идет больше 15 лет), то мы с Генриеттой Наумовной (Яновская, главный режиссер Московского ТЮЗа. — М.Р.) нашли пьесу. Но нужна партнерша, а ее нет, она должна быть красивая, лет от 30 до 40.... И надо, чтобы была известная, — на одном моем имени мы не проскочим.

Прости, фамилия Шакуров больше не работает? Или ты к себе слишком критичен?

— Слушай, я все это прекрасно знаю, все изучил. Если пьеса на двух человек, то должно быть две звезды. Я знаю, что на меня одного ходить будут, но мне нужны полные залы, аншлаг! Даже наши эстрадники поняли, что петь вдвоем выгоднее: Розенбаум и Лепс, например... А эти ребята хорошо соображают.

70. Тебя эта цифра пугает?

— Да нет, я этого не понимаю. В молодости 70-летних я видел какими-то старыми, горбатыми, хромыми, волосы из ушей торчат, покашливают, попукивают... А мне сейчас самому семьдесят, и я ничего понять не могу: вроде километр за 24 минуты проплываю, колесо могу сделать. Может, это какая-то игра? Условность? А может, мне и не 70? И вроде со здоровьем тьфу-тьфу пока... И сыну семь лет. Чудеса в решете. Марат не знает, что мне 70. Он думает, что мне 46 или даже 43. Я даже не знаю, как ему теперь сказать. А знаешь, кто ему имя придумал? Ксюшка Ярмольник. Как-то она спрашивает: «Как сына-то назвали?» — «Да никак, три месяца парень без имени живет». — «Назовите Маратом: ты — татарин, Катя — армянка». Так и получилось.

Достигнув зрелого, полного расцвета и сил 46-летнего возраста, ответь, что ты думаешь о жизни?

— Если говорить о жизни творческого человека, то могу сказать: к сожалению, почти за пятьдесят лет, что я на сцене, ничего не изменилось. Как были артисты нищие, так ими и остались. И это меня сильно печалит.

Это говоришь ты, хорошо зарабатывающий, востребованный актер?

— Я — это я, но в своем большинстве это нищие люди. Смотри, у меня в кино больше 100 ролей, и у моих товарищей — больше 100 великолепных ролей. И что? Давай по-другому рассуждать: почему у чиновников великолепные виллы? Все Подмосковье в виллах. И недвижимость за рубежом покупают. Откуда? Почему? Воровать артисты не умеют — у нас такая работа, и мы так устроены — не воруем. Вот про что я говорю — ничего не изменилось. На сегодняшний день — катастрофа в стране. Мне себя не жалко: я прожил достойную жизнь. Но в этом плане жизнь чудовищная — и никто это остановить не может. Но... остановить может только личный пример. Хозяин должен сказать: «Мне ничего не надо». И чтобы все это видели.

Сережа, ты никогда так жестко, так открыто не высказывался, держался всегда в стороне.

— Ты мне задала вопрос, а таких вопросов мне просто не задавали — вот и все. Я не из нытиков, я абсолютно позитивный парень, люблю радоваться жизни и радуюсь, и умею это делать, несмотря ни на что. Я никому не завидую — у меня это чувство напрочь отсутствует. И мне не нужно больше того, что мне нужно. Но, глядя чуть со стороны, я понимаю, что ни хрена в стране не изменилось, только все хуже и хуже становится. Кто ворует — живет все лучше, кто не ворует — живет все хуже. Слесарь у станка или мужик, который закручивает гайки у космических кораблей, чертежник — они ничего сделать не могут. А эти сволочи, которые распределяют, живут дай бог... чего там говорить?

Знаешь, глупо говорить — у меня не сложилось. Нет, все сложилось. Но сложилось, как это ни странно, случайно.

И в профессии?

— Абсолютно. В самодеятельности валял дурака, чтобы не ходить в школу, в театральный попал — случай, потому что за руку привели. Ладно, закончил. В Театр на Малой Бронной к Гончарову попал — случай, а тут — повестка в армию. Бронная на гастролях в Риге, выручить некому, и вдруг из Театра армии звонят: «Не хотите ли у нас служить?» Конечно, там такой же театр. Раскрутилась неимоверная дружба с Леонидом Хейфицем, которая чудовищно закончилась. Вместе ушли: его уволили, я пошел за ним.

Но у тебя был выбор — не уходить. Артист — лицо подчиненное.

— Вообще непонятно, почему я это сделал. Мы собираемся на репетицию «Любовь Яровая» — Леньки нет, и какая-то в театре идет шебуршня. Я набираю его телефон: «Лень, а почему ты не на репетиции?» — «А меня из театра попросили». — «Как попросили? Кто?» Короче, вызвал его начальник театра и предложил написать заявление об уходе. Я говорю: «Хорошо, сейчас приеду». Захожу в репертуарную контору, пишу заявление, захожу в кабинет начальника театра и, ничего не говоря, о стол хлоп бумагу и ушел. Позвонил Леньке, сказал, а он: «Ты что, сбрендил?» — «Все нормально». Взял две бутылки водки, поехал к нему. Я же не отдавал себе тогда отчета: а у меня маленький ребенок, жена — актриса в ТЮЗе, да и кранты вообще. А Леня заявление подал только недели через две, точно не помню. Вот что это такое было? Зато я себя за это уважаю.

Что ты думаешь о своем деле?

— О профессии? Ну чуть-чуть, конечно, измельчалась она. Не хватает педагогов. Пошел навал конвейерной профессии. А тот объем сериалов, который сейчас есть, требует массы людей, и в частности исполнителей. И берут неготовых ребят, которые ничего не умеют, и фигачат их туда. Собственно, большого ума не нужно, чтобы слова выучить, а потом сказать, — репетиций практически нет. В театре пока получше, никому не хочется выпустить плохой спектакль, все стараются. Театр — это своя отдельная ячейка, не телевизионная.

Тем не менее ты в свое время не остался в репертуарном театре. Дело в тебе или в театре как таковом?

— Дело во мне. Просто не очень люблю в коллективе находиться, причем давно уже. Я насиделся в нем — сначала в Театре Станиславского, потом в Советской Армии. Я докатился до того, что в одном из них стал председателем профкома. В буквальном смысле докатился: был в Театре Станиславского артист Леня Сатановский, муж Майи Менглет, и когда они собрались уезжать в Австралию, Ленька сказал: «Слушай, Каюмыч, возьми, кроме тебя, здесь некому. Ты самый авторитетный». Я три года промучился и понял, что все это не мое, полная глупость, только зря время потратил. Тем более что для меня театр стал неинтересен: принимать постановки, соглашаться с главным режиссером или не соглашаться, советовать ему — мне так все это надоело... И в этот мой критический момент подвернулась пьеса «Я стою у ресторана» Радзинского в Театре Маяковского, и я туда начал бегать играть спектакль. И за эти пять лет, что мы его играли, мне пришла идея освободиться от репертуарного театра, и с тех пор я — вне театра.

Редкий артист, достигший твоего возраста, не мечтает возглавить театр. А почему нет? Опыт у тебя колоссальный, авторитет серьезный. Если бы сейчас сказали: «Сергей Каюмович, вот театр», взял бы?

— Никогда! Честно. Я это не умею. Во мне есть одна не очень хорошая черта — диктаторская, и я ее в себе давлю. Если мне что-то не нравится, буду приставать до потери пульса, а это нехорошо для руководителя. Я не умею идти на компромисс с самим собой.

Моя самая любимая твоя роль — самая маленькая в нашем кино. Механик Гаврилов из волшебно-замечательной картины Петра Тодоровского «Любимая женщина механика Гаврилова».

— Да, это серьезная роль, она мне тяжело далась. Ты же не знаешь, что было написано в сценарии у Бодрова-старшего. Там было так — к фотоателье подъезжает «скорая помощь», оттуда на инвалидной коляске вывозят Гаврилова с загипсованной ногой, рукой, перевязанной башкой, и санитары везут его к ателье, где стоит Рита (Гурченко). И все, конец. Мне это не понравилось, но я согласился. Группа улетела в Одессу, и через два месяца мне позвонили, что будем снимать финал. Решил, что поговорю с режиссером, может, что-то придумаем. Но мне нужна поддержка. Позвонил Люсе, и выяснилось, что ей тоже финал не нравится, но что делать — оба не знаем. Когда я зацикливаюсь на своей интуиции, я должен найти выход — это как в шахматах: ты в патовой ситуации и надо найти ход, который тебя выведет из проигрыша.
Одним словом — утро. Собираемся на съемку. Троллейбусный круг, толпа, оцепление. Петя приехал. «Петь, мне финал не очень». — «Как не очень, ты же согласился». — «Ну мне, Шакурову, он не очень подходит». А уже «скорая» стоит, милиция, люди бегают за автографами. Я прошу его что-то придумать — и, короче, я начал сам себя заводить. А у актеров, и у меня тоже, есть такое качество: когда сам себя заводишь, то лава, что тебя не устраивала, она выплескивается. Костюмерша дает костюм — замечательно сшитую тройку, и я даже не мозгами понимаю, что если начнут снимать, я окажусь в ж... Я накопил негатив, а позитива нет.
И рассказываю тебе, как было: я срываю свой пиджак, ногой на рукав наступил, бац, оторвал. «Петь, — говорю Тодоровскому, — давай уберем „скорую“, пусть меня на „воронке“ привезут». — «Где я милицию тебе возьму, у меня только санитары». — «Да я возьму милиционеров, вон они в оцеплении стоят, отрепетирую, слов же нет». Короче, через двадцать минут приехал «газик», я взял настоящих милиционеров, начал с ними репетировать, а они боятся хватать меня. «Держи крепче, сволочь, — кричу ему, — сейчас снимать будем». Мотор — и бац, сняли. А дальше Петя придумал мой ход к окну, ее реакцию, и все пошло. И титры... Все. Случай.
А Сирано де Бержерак? Боря Морозов гениальный ход придумал взять на Сирано Жору Буркова — такого странного, с дислексией... А потом Борька звонит: «Каюмыч, Жорка физически не тянет, там ведь драться надо». Я позвонил Жоре, и он: «Да, Каюмыч, отказываюсь»...

Что ты думаешь о деньгах?

— Ничего я о них не думаю. Если хочешь знать правду — я иногда выхожу из дома, и у меня нет ни копейки в кармане, и я об этом не думаю. Потом выясняю, что надо что-то купить, а денег-то и нет. У меня нет портмоне в таком солидном виде. Я деньги ношу свернутыми в кармане джинсов или брюк.

Моя подруга уверяет, что деньги, если так с ними обращаться, не будут любить тебя. Есть такая примета.

— Я уже слышал эту поговорку. Но, как ни странно, они у меня всегда есть и были, хотя я на них абсолютно не зациклен. Когда был тяжелый период в России (начало перестройки, все разваливается), меня даже это не напугало, хотя я понимал, что у меня ничего нет. У меня никогда не было сберкнижки, то есть была одна такая, на которую что-то капало, но я с ней не носился, не клал деньги, не высчитывал проценты.
 

Как же ты таким прожил? Люди к деньгам как к капиталу относятся: что-то куда-то вкладывают, акции, недвижимость...

— Сам не понимаю, как прожил. Я делать деньги не умею, копить и умножать. Мне проще поехать куда-то, спеть пару песен и заработать. Мне есть чем заработать. Я никогда ни у кого не брал в долг.

А даешь?

— Никто не просит, понимают, что нечего взять.

Если двести долларов попрошу, дашь?

— Ну конечно, дам, о чем разговор? Но не о таких деньгах мы говорим.

Ты живешь по средствам?

— Да, а мне ничего не надо такого. Мне не нужны яхты и пароходы, я в казино не играю — и мне не надо того, чего мне не надо. Как-то так устроены мозги, и я строю так своих близких, и они понимают. Я не понимаю кредиты, а мой старший сын их постоянно берет. Я ему говорю: «Остановись», — а он любит жить в долг у государства. Я с ним на эту тему ругаюсь. Или кассы взаимопомощи, которые были при Советском Союзе, — не понимал.

А с ролью Брежнева — тоже случай?

— Конечно. Вызвал меня Снежкин пробоваться на Чазова. Я оделся, загримировался, отснялся. «Ну что, до встречи?» — спрашивает Снежкин. «Нет, я сниматься не буду, мне это неинтересно». Уехал. На фиг мне этот Брежнев был нужен — и в голове не стоял. А они около 20 человек уже попробовали. Проходит две недели, артиста найти не могут. Подробностей не знаю, но через две недели режиссер позвонил: «Сереж, приезжай пробоваться на главную роль». И у меня тумблер — бац, ну, думаю, я вам вставлю.
 

Обожаю твой гротеск.

— А знаешь, почему так говорю? Я не был загружен, не грыз ногти: «Хочу сыграть Брежнева». Я все делаю легко, просто и безответственно. Гениальное выражение у Питера Брука, если не ошибаюсь: «В каждом серьезном деле должна присутствовать безответственность». В творчестве, да и по жизни тоже.

Что ты думаешь о гражданской позиции творческого человека, актера, особенно в свете последних событий?

— Ну ты же знаешь, я политикой не интересуюсь. В силу своей профессии мне по фигу, какой царь на дворе. Так сложилось: я при Хрущеве работал, потом Брежнев был, потом... И как-то мою жизнь не корючило, политический климат в стране на меня, как на Шакурова, не влияет. Я не бегал к Белому дому — это не настоящая игра. Настоящая та, с которой я выхожу на сцену, а бронетранспортеры у Белого дома — это цирк, я к этому привык еще со сталинских времен. Я не верю во все это.

А твои коллеги скажут: «Мы были на Болотной и на Сахарова и знаем, зачем туда ходили».

— А я им на это скажу: «Ду-ра-ки». Под танки ложиться не надо: приходит один кукловод, потом другой без царя в голове — это для меня розыгрыш, плохой цирк, плохой театр. А я знаю хороший театр.

Что думаешь о выборе, который всегда стоит перед человеком?

— У меня есть кредо — сохранить самого себя, и мне совершенно наплевать, что обо мне подумают. Я думаю, что человек, который за партбилет получил театр, ему тоже было наплевать, что о нем подумают, но зато он получил театр, завод или газету. Но мне такая позиция претит. Мне важнее, что я про себя думаю. Например, критические или хвалебные статьи меня никогда не трогали — мне по фигу, что напишут. Я знаю, что я сделал на сцене или в кино и чего мне это стоило. От этого полное отсутствие звездности. Может, потому что я слишком умный. Или очень глупый, что этого не замечаю.

И наконец, о личном. Катя, жена твоя, тоже случайная женщина в жизни?

— Катька? Тоже случайно. Затевалась одна антреприза: Мережко написал пьесу, а Катька заваривала эту историю. Деньги нашла, с Витей расплатилась, и я на репетициях с ней познакомился. Но что-то мне не понравилось, и я смотал, а Катьку забрал с собой. Стал с ней по театрам ходить: она мне понравилась как умная, толковая девчонка. И понеслось, лет семь мы жили не расписываясь.
 

Тебя не смущала разница в возрасте — лет 30, кажется?

— Через несколько лет, когда она сделала девять абортов, я понял, что пора завязывать. Чувствую, девка молодая, я же ее погублю. И сказал: «Давай». Она, видно, ждала, что я решу (а я придурошный в этом плане), до меня доперло, что я идиот полный, фонарь эдакий. «Знаешь, хватит абортов»... Про годы не думал. Ну правильно: меня в целом жизнь моя устраивала — и в профессии, и с женщинами, и так далее. Дошло поздновато до меня, раньше надо было пацана сделать.

Из всех твоих случаев какой самый счастливый?

— Не знаю. Наверное, впереди. Все, что было, — значит, так было надо.

Удивительная жизнь артиста Шакурова - 5.0 out of 5 based on 1 vote
Russia House News

Russia House News

Газета издаётся в США с 1992 года.

Материалы подготовлены на основе информации открытых источников

Наш адрес: 1185 Grimes Bridge Rd. Suite 200, Roswell, GA 30075

Phone: (770) 643-7997         Fax: (770) 643-7996


При использовании наших материалов в публикацию необходимо включить: постоянную ссылку на статью, размещенную на нашем сайте
Мнения и взгляды авторов не всегда совпадают с точкой зрения редакции

    Related items (by tag)

    Популярное: Интервью

    Газета «Русский Дом» (Russian House) - информационно-публицистическое издание в Штате Джорджия (Atlanta, Georgia). Наш адрес: 1185 Grimes Bridge Rd. Suite 200, Roswell, GA 30075
    Phone: (770) 643-7997 Fax: (770) 643-7996

    Guests

    We have 956 guests online

    Самое читаемое

    Читать, смотреть,...

    Ларисой Герштейн записан альбом песен Булата Окуджавы в двух дисках на русском и на иврите "Две дороги", а также диск "Кончилось лето" с песнями В. Высоцкого, А. Галича и израильских авторов.

    58 Мудрых и полезных...

    Не откладывай свои планы, если на улице дождь, сильный ветер. Не отказывайся от мечты, если в тебя не верят люди. Нет недостижимых целей - есть высокий коэффициент лени, недостаток смекалки и запас отговорок.

    Умные мысли, мудрые...

    Умение выразить свои мысли не менее важно, чем сами эти мысли, ибо у большинства людей есть слух, который надлежит усладить, и только у немногих – разум, способный судить о сказанном. Филипп Честерфилд

    Почерк и характер

    Почерк. Или еще один способ определить характер 

    Хочешь узнать характер интересующего тебя человека – присмотрись к его почерку… Существует такая занимательная наука, как графология.

    А что Вы знаете про...

    ... что коэффициент смертности в Газе один из самых низких на планете, а коэффициент смертности младенческой (верный признак для определения уровня жизни) ниже, чем в Иране, Египте, Марокко, Турции и лишь чуть-чуть выше, чем в члене ЕС Румынии.

    Стерномантия: Форма...

    Волнующие формы женской груди из покон веков сводят с ума мужчин, зажигая в груди огонь и туманя голову, результатом чего является закономерный поворот их жизни на путь беспрекословного поклонения прекрасному.

    Забытый "чёрный...

    Впервые легенду о Володе-снайпере, или как его еще называли - Якуте я услышал в 95-м. Рассказывали её на разные лады, вместе с легендами о Вечном Танке, девочке-Смерти и прочим армейским фольклором.